"Слепой рыбак" X. Херсонский — Рыбалка в Марий Эл

"Слепой рыбак" X. Херсонский

29 октября 2012 - Sedoy
article199.jpg

 

 Ветер стих еще с ночи, но успел  закрыть небо плотными облаками. Утро забрезжило поздно. Незаметно оно перешло в сумеречный короткий день. Пустынные, открытые места. Вокруг ни голоса, ни звука. Над бело-голубой  замерзшей рекой тишина... Под нависшим холодным небом стынут выкошенные пегие болота. Лишь кое-где на них голубеет ранний снег. У  горизонта видна жидкая щетинка мелколесья, она тонет в болотной топи. И нельзя понять: стоят они или  текут, серенькие облака. То ли они  растворились в зябнущем небе, то ли небо вместе с невидимым солнцем без остатка смешалось с ними? Ненадежный рассеянный свет лениво струится на оголенную равнину.

 

Поздняя осень устало переходит в зиму. Ноябрьский морозец пронизал все живое и клонит к покою, к безмятежной дреме. Не слышно даже птиц. Эта тишина и простор, и покрытая  прозрачным льдом река — все, к чему так рвешься из города, навевают грусть...

Их осталось двое в Доме рыбака. Остальные любители  подледного блеснения, прожив здесь по три, четыре дня, двинулись домой почти без улова еще вчера.

Эти двое не знали друг друга, но неудачи сблизили их.

В худощавом старике внимательный наблюдатель узнал бы  отставного военного.

«Что же?.. Остается привезти в город вместо рыбы недоеденные горбушки высохшего хлеба с остатками колбасы?» Почему-то  возвращение домой без улова неизменно ощущалось как малодушие и позор... «Что же делать?» — не находил выхода рыболов.

— Останусь еще на денек, — виновато сказал он вслух.

Поднял волочившуюся за ним на веревке пешню и острием ее надрезал ледок, образовавшийся в оставленной кем-то лунке.  Пробивать новую не хотелось.

— С утра уже семь мест переменил. Только знай руби лунки. А не легко они даются в наши годы...

Выбросив шумовкой осколки льда, он опустил блесну в воду. Она плавно заскользила и на большой глубине легла на дно.

Привычным движением он смотал с полметра лески назад на мотовильца, уселся на бадейку и, неторопливо подергивая  короткое удилище, спросил соседа:

— А вы что ж, все на одной лунке?

— Угу. Зачем их менять? — несловоохотливо ответил другой, тоже пожилой человек в подтянутом широким ремнем полушубке и меховой шапке-ушанке, как выяснилось — писатель.

Их разделяло шагов семь. По традиции считается бестактным подсаживаться к незнакомому рыбаку ближе. Помолчали.

— Его, крокодила, искать надо, — неопределенно напомнил военный в отставке (полковник, как выяснилось позже).

— Вчера многие искали. Все равно, даже не стукнул нигде. Что же без толку за ним бегать?

— Сыт, вот и стоит. Первый год такая неудача по перволедку.

Полковник вздрогнул, круто поднял удочку, ловко сбросил одну за другой рукавицы и быстро перехватил натянувшуюся лесу руками. Внизу что-то тяжелое туго подавалось и очень тянуло назад.

— Сел? — с волнением и завистью повернулся к нему сосед.

— Кой черт!.. Задев.

Отложив удочку, полковник достал из бадейки моток бечевы с тяжелым кольцом отцепа. Но когда снова потянул леску, она пошла свободно: очевидно, блесна отцепилась сама. Оно и лучше, меньше хлопот. Он сунул отцеп обратно и продолжал с небольшими паузами подергивать и опускать удочку вверх, вниз, чуть погодя— еще немного вниз. Пауза на два полных вздоха и выдоха, потом снова вверх. Сколько раз он проделал сегодня это движение?.. Тысячу? Две?

Нет, решительно не стоило оставаться здесь еще на один день. На что он надеялся? Уж не повезет, так не повезет. Но очень не хотелось возвращаться домой без рыбы. И вот еще этот дядя в  полушубке соблазнил его неизвестно чем, упрямством, что ли?..

А сосед, погруженный в свои думы, широко расставив руки над двумя лунками, невозмутимо, как заведенный, опускал и  приподнимал то левую, то правую леску Две удочки у него работали, как коромысло-маятник в часовом механизме. Полковнику, глядя на него, вдруг стало смешно. Как может взрослый, серьезный,  видимо, человек проводить так нелепо дни? И, может быть, это не  упорство, а просто лень? Нежелание подняться и отравиться в путь- дорогу?

 Но тут же полковник поймал себя на том, что и у него тоже есть еще надежда. День еще не кончился, — вот, вот повиснет на блесне сладко волнующая тяжесть.

 Вверх, вниз, еще вниз, вдох-выдох, еще вдох-выдох, — пусть руки не спешат. Если будешь спешить, рыба попросту не успеет взять блесну. «Ну, возьми же, возьми!» Однако уговаривай, не уговаривай, ничего не меняется... И, оглядываясь по сторонам, он с грустью еще раз убедился, что день выдался на редкость серый, унылый, природа вокруг безрадостна, сосед со своими  размеренными движениями просто неприятен, что в Доме рыбака сегодня вечером будет страшно скучно.

Он уже хотел спросить соседа: — А не отправиться ли нам домой?

Но его внимание привлекли старик и мальчик, спускающиеся с берега.

Подросток лет тринадцати вел высокого сухого человека. Тот палкой нащупывал перед собой дорогу и держал голову с  рыжевато-серебряной бородой неестественно высоко: словно он настороженно прислушивался.

 Когда они вышли на реку, поводырь, прикинув на глаз  расстояние от каких-то примет на берегу, стал рубить лунку.

— Слепой... Вы слышали о нем? — негромко спросил  полковник.

— Неужели будет рыбу ловить?

— Говорят, родился здесь, на берегу, в деревне. Тут же прожил больше шестидесяти лет. И ослеп давно...

— Ловит по памяти?... — с трудом верил писатель. —  Помнит так, как будто видит?..

Он перевел взгляд на голую равнину. Луга, заболоченные  задержанными надолго паводками и высокими почвенными водами, уже ничем не напоминали о том, что в этих местах было раньше. До того, как река обратилась в залив Московского моря, к ее берегам жались крестьянские селения. А сейчас здесь одно  раздолье уткам и зайцам, если бы не донимали их охотники и  расплодившиеся лисы... Вчера он спугнул в прибрежном тальнике  горностая. А в другой его приезд, вон в том перелеске, на холме, с шумом поднялась из-под самых ног глухарка, кормившаяся, по-видимому, брусникой.

А ведь это было совсем недавно — избы и пашни, и огороды.

Писателю припомнилась строка поэта — «Сотрется след, а миру хоть бы что...

След селений стерся. А вот человек пришел оттуда, с  исчезнувших улиц. Слепой принес в своих остановившихся глазах  призрачные виденья всего, что кануло и не вернется. Для него оно никогда и не прекращалось. Он, должно быть, по-прежнему видит  сверстников, деревню, а вокруг нее—огороды и поля. Ему машут на  околицах ветки старых ветел. Перед ним, скрипя, раскрываются двери ветхих овинов.

 Писатель с любопытством присматривался к слепому. Неподвижная фигура старика, его глаза, застывшие навсегда, разросшаяся кустом борода, вся в инее, — все говорило о жизни большой и тяжелой в прошлом.

Парнишка пробил лунку и очистил ее от льда. Потом, чуть отступя, он сделал во льду ямку, воткнул в нее припасенный на берегу толстый прут, окружил его у основания кучкой осколков льда и снега, примял поплотнее и полил водой. Подозвал старика. Слепой, нащупав прут, взялся за него, а поводырь воткнул второй такой же прут шагах в трех. Потребовалось немного времени, чтобы мороз прихватил прутья. Тогда паренек привязал к ним  бечеву. Она пришлась слепому немного выше валенок: легкий  предупреждающий барьер, чтобы слепой не потерял ориентировку и не оступился в воду.

Приняв от парнишки можжевеловое зимнее удилище с большой светлой блесной, слепой размотал леску, отмерил, закрепил спуск и начал блеснить. А малый тем временем, сидя на льду, уже ловко прилаживал к своим валенкам вынутые из мешка коньки. Он туго прижал их веревкой и еще натянул ее, накрутив на палочки,  затем встал.

Старик тихо спросил его о чем-то. Полковник с писателем  поняли, что вопрос был задан о них, — паренек тотчас же поглядел в нашу сторону, и, не скрывая задорной улыбки, бросил в  ответ что-то смешное.

Разминаясь, он сделал по льду крутой полукруг и лихо  привстал с разлету на острые носки коньков. Приладил съехавшую на лоб шапчонку, подхватил на плечо пешню и покатил широким шагом, как заправский конькобежец, вверх по реке. Куда? Должно быть, поискать на отмелях окуньков. Из мешка за его спиной  торчала небольшая удочка. Что ему тут сидеть со стариками?

Не успел полковник поделиться с писателем завистью к шустрой гонке, как услышали обращенный к ним спокойный глуховатый голос слепого старика:

— Хватает?

Не напрягая голоса, он завел беседу, как будто хорошо их видел.

Нет, молчит, — ответил полковник.

— Вот позавчера с утра немного брал, поймали тут двое-трое, а потом почему-то пропал, — добавил писатель.

— Еще не скатился. Гуляет далеко, — глядя по-прежнему куда-то поверх лугов, на край неба, невозмутимо сказал слепой.

— На Ламе? — заинтересовался писатель.

Судачок-то? Нет, он по Шоше поднялся. А вот лещ, тот, поди, по Ламе ушел.

Старик произносил «лиощ», отчего эта рыба казалась особенно большой и жирной.

— Почему же судак по Шоше?

— А он чистую водичку любит.

Писатель вспомнил: действительно, слева бежит в Волгу  быстрая Шоша, справа, из торфяных болот, вливается в нее тихая Лама с мутноватой, дурной на вкус водой.

— И долго они там гулять собираются? — с ноткой недоверия спросил писатель.

— Вода высокая, зачем им вниз спешить? — вопросом на  вопрос ответил старик. У него была своя манера блеснить: он  поднимал удочку в два или три приема как можно выше, потом опускал ее медленно, со многими остановками, подманивал блесной рыбу на разной глубине .

— Чего судачку здесь искать? Малька? Так его в верховьях да по заливам сейчас больше, — закончил он свою мысль.

— Далеко ли вверх идут Лама и Шоша?

— Далеко ли? — слепой улыбнулся. — Да вот по Ламе у  московских людей был путь в варяги, — он говорил спокойно, будто давно прошедшее было ему близко, как вчерашний день. — Про Волоколамск помните? Богатый город, торговый. В старинные годы через него на север в Новгород, а дальше к варягам лодки шли со всяким русским рукоделием.

Вглядываясь в его морщинистое лицо, писатель на мгновение потерял ощущение времени. Он живо увидел большие лодки и  сидевших на веслах смелых московских людей в остроконечных  шапках. Солнце брызнуло над ними из разрыва бегущих туч. Услышал протяжную односложную песню. А старик продолжал:

— Много душ здесь прошло, где мы стоим. А на юг, в Москву- реку, наши умельцы волоком перетаскивали лодки посуху, там недалеко, потому — и Волоколамск. А дальше езжай хоть в  Персию... за всякой неписаной красотой.

—  За красотой? Почему же именно за красотой?

— А что еще дедов наших туда завлекало? — опять вопросом на вопрос ответил писателю слепой.

— Вы из Павельцева родом или из Пузырева? — спросил  полковник, слышавший названия перенесенных отсюда деревень.

— Жохово звали нашу деревню. Жох был наш брат, одним словом, — пошутил слепой. — А что же? Ведь Жохово как раз у слияния Ламы и Шоши стояло на пути из варяг в персы.

— Удивительные названия своим поселениям дает русский народ, — вставил писатель. — «Три отрока», «Верни-городок», «Острая могила», «Бабий гон», «Село Мудроголовы». Каково? А то уже совсем просто и ясно- есть деревня — называется Жили. Ничего больше, — Жили и только. Да. А вот в нашу честь этот омуток на реке надо бы назвать, ну хотя бы «Зря сидели» или «Три старика — три бездельника...»

Помолчали.

— Мудроголовы. И мне хорошо запомнилось название  Мудроголовы, — заговорил полковник, стараясь скрыть вспыхнувшее от воспоминаний волнение, от которого у него вдруг порозовели уши, и обветренная кожа на лице стала еще темнее. — Было дело, повидал и я это село. Красивое оно тогда было, перед тем как его подожгли фрицы. А сейчас там конечно, колхозники  отстроились еще лучше прежнего. Да. Мудроголовы. — Он помолчал и добавил: — Жаль вот только нельзя человека отстроить так, чтобы он стал моложе, кудрявее.

— К вечеру щука начнет хватать, — уверенно сказал слепой.

— Будет брать? Почему вы думаете? — переспросил писатель, и безнадежно приподнял удочки.

И в это самое мгновение, по удивительному совпадению, какое случается в жизни с охотниками и рыболовами очень часто, что-то рвануло у него блесну. Рвануло, повисло трепеща, вновь рвануло. Зазевавшийся рыболов вскочил, отбросил вторую удочку и,  уговаривая себя не спешить, стал дрожащими руками выбирать лесу. В лунке метнулась ощеренная пасть, и писателю показалось, что он увидел злой зеленый глаз. Пасть исчезла, последовал могучий рывок, леску пришлось немного отпустить, отдать метра два-три рыбе и потом осторожно начать выбирать снова. Чем короче  становилась леска, тем туже она натягивалась. Писатель продолжал  тянуть и вынимать леску, она падала около него на лед петлями. Наконец, из воды на воздух вылезла рыбья морда, и за узкой  головой из лунки стало вываливаться холодное скользкое туловище. Писатель поднял добычу и отбросил ее в сторону. Извивающаяся на льду щука показалась ему очень красивой.

За свою жизнь он вынул из воды немало разной рыбы, но не мог к этому привыкнуть. Каждый раз восхищался он сызнова то красавцем язем, то грубоватым и пылким окунем, разодетым пышно, как и подобает забияке-мушкетеру, или осторожным и меланхоличным лещом и даже простушкой-смиренницей плотичкой, как будто видел их в первый раз. Не в этом ли и находил он  неизъяснимую прелесть ловли?

Предстояла борьба из-за блесны. Щука упорно не хотела ее возвращать. В гневе стиснула зубами. Пришлось пустить в ход пружину зевника. Уступая давлению стали, пасть раскрылась неестественно широко. Но вид у щуки все еще был угрожающий. Кого хотела она напугать, кому со злостью грозила? Хотя и была она не длиннее полметра и весила всего-то немногим больше  килограмма. Теперь рыболов ясно видел, что добыча его невелика.

Он мечтал когда-нибудь поймать щуку хотя бы в полпуда, ведь и пудовики-щуки в наших водоемах не должны быть редкостью. Но каждый раз, когда он вынимал щуку, к чувству удовлетворения примешивалась, — так это было и сейчас — доля разочарования от несбывшейся надежды.

Все же он не мог не любоваться рыбой, и был взволнован. Вновь уселся на свой ящичек и ногой отодвинул извивавшуюся щуку  подальше от лунки Затем, сдерживая себя, неторопливо опустил блесну в воду, забрал, как прежде, в обе руки по удочке и принялся поднимать и опускать их по очереди, все в том же, на первый взгляд, безразличном, но точно выверенном ритме.

— Ну, вот и обрыбились! — с тайной надеждой, раз дело началось, не отстать от соседа сказал полковник.

— С первым хвостом! — поздравил слепой. — А велика ли?

— Да нет, трехлетка, — подавляя гордость, ответил  счастливый рыболов. И тут же вспомнил его уверенное предсказание:

— А как вы угадали, что сегодня не судак, а щука начнет брать?

— Погода. Щучья нынче погодка, не больно морозная. А  судачок, он предпочтительно любит, чтобы было похолоднее.

— Но такая же погода и вчера была?

— В прошедшую ночь слом в погоде произошел, потому рыба и не брала. Теперь в небе порядок установился. Рыбка приобвыкла, у нее и аппетит, значит, появился.

— А еще?

— Сегодня ночью лед дюже трещал. Слыхали?

— Да. Спад воды начался

— Здесь, на Шоше и Ламе, это быстро может произойти, стоит воду спустить на плотине в Иванькове. Ну, а щука чувствует, из заливов и с отмелей бросается в русло.

Писатель позавидовал знаниям слепого. Но все же мир его  представлений, вероятно, почти неподвижен и с каждым днем становится беднее? Прошлое вместе со своими слезами и радостями высохнет в памяти безвозвратно. А новое входит с трудом и, конечно, не  может возместить потерь.

Скорее из желания поддержать слепца, а не потому, что он  действительно думал так, писатель сказал:

— Река для вас раскрытая книга. Вы знаете и помните все.

Слепой хотел что-то ответить, но высоко поднял согнувшуюся круто удочку и, перебирая леску, вытянул на лед извивающуюся щуку.

Полковник и писатель хотели помочь ему снять рыбу с блесны, но слепой, взяв щуку за туловище, с размаху ударил ее  затылком об лед и легко освободил крючок-тройник из открытой пасти.

— Пошло дело. И вас — с хвостом! — крикнул ему писатель.

Полковник, скрывая зависть, промолчал.

Старик убрал щуку в мешок за спиной и снова взялся за удочку. Пожевав губами, проговорил:

— Помнить, конечно, кое-что помню. Слава богу. Но на свою память не надеюсь. Как это у Алексея Максимовича сказано: «В  карете прошлого далеко не уедешь... А нынче, спасибо, обо всем писатели стараются в книгах рассказать. И про рыбу тоже.

Писатель смущенно улыбнулся. Прищурился. Обвел глазами реку, поля и холмы на горизонте и с удивлением увидел, что день, идущий к вечеру, переменился. На лугах и дальних перелесках заиграли теплые краски. Вся долина порозовела и помолодела. Не такими уж неприветливыми, как прежде, показались ему  висящие над землей облака. Скромный, простенький русский пейзаж глянул на него ясно и радушно, как добрый верный друг. 

«Удивительно глубокое чувство родства вызывает наша русская природа»,—

с нежностью подумал он, и задал себе вопрос: а что, собственно, произошло за последние минуты? Что изменилось? И смогут ли передать простые слова все то новое поэтическое содержание,  которое приобрели для него приближающиеся сумерки, рыбная ловля втроем на пустынной реке, неожиданная беседа и даже эта  пойманная им щука?

С благодарностью посмотрел он на слепого.

Тот стоял все так же выпрямившись. Держал голову, будто прислушивался к чему-то далекому. Глаза глядели вдаль, выше лугов.

— Конечно, каждый рассказывает, как сам понимает. Но когда книга хорошая — пишет ее хоть и один, а память в ней не его  одного, память в книге таится не только того человека. Книга —  памятка народная. Сердечная умная книга - это, как бы сказать... Вот, к примеру, когда пишут нынче о высокой воде, — хоть в чем бывает, и ошибутся по мелочи, а от большой правды не уйдешь никуда.

Писатель почувствовал, что за этим лежит у слепого какая-то невысказанная, главная мысль, для которой он сейчас подбирал слова. Он взвешивал цену слова на обостренно чуткий слух. И, конечно, такой читатель легко может обнаружить в книге  малейшую пустоту и фальшь. От него невозможно скрыть, когда автор начнет писать без живой крови. Такой читатель тотчас же услышит, как вместо биения писательского сердца принимается громко,  назойливо шелестеть бумага страниц. Чтобы такому читателю  рассказать о жизни, нужны слова глубокие, как музыка, слова, заменяющие слепцу свет: сильные, как любовь, как сама жизнь.

— Переехали мы отсюда со всем скарбом в новое село на Большой Волге, у Московского моря — неторопливо продолжал слепой.

— Ну, бабы всплакнули, конечно, больше для порядка Ведь легко ли сказать, тут и погосты дедовские, и земля, их слезами и трудом вскормленная. А сейчас на Большой Волге живем, и дела пошли не маленькие.

«Высокая вода», — вспомнил писатель.

Старик продолжал:

— Сюда к старым ямам, я к дочке наведаться приехал. Дочка тут, в Козлове, за лесом учительница в школе. А внучонок, он со мной на Большой Волге. Он-то мне про все и читает где какие новости.

— Помогите-e!.. — раздался вдруг отчаянный крик, в котором одновременно слышались и восторг, и надежда, и схватившая  человека за сердце тревога.

Кричал полковник. Писатель бросил удочки и побежал к нему Нагнувшись над лункой полковник еле удерживал леску Она натягивалась с такой силой, что резала пальцы и грозила  оборваться Рыболов в испуге отпускал ее. Потом снова начинал подбирать. Они стали понемногу подтягивать невидимого противника вдвоем. Вскоре в глубине лунки метнулось что-то неправдоподобно белое, но леска снова страшно напряглась и вырвалась из пальцев, как показалось писателю, со свистом. Пришлось все начинать сызнова. Наконец, после многих усилий они снова подтащили к лунке что-то широкое, белое.

— Багор! Скорей багор! — в два голоса закричали они друг другу.

Острие багорчика вонзилось в упругое туловище. Из лунки стало вылезать, еле протискиваясь, обессилевшее, согнутое  пополам тело щуки. Хорошо, что лунка была широкая, иначе пришлось бы разбивать лед по краям.

— Вот это крокодил! — восторженно закричал писатель  слепому. — Он ее под живот забагрил! Ну она и давай рваться, как черт.

Счастливый полковник молча возился с пастью  сопротивляющейся рыбы, освобождая блесну. А писатель залюбовался слепым. Небо по-прежнему было в седых облаках, но они не смогли  остановить потоков света. И невидимое солнце брызнуло алыми, фиолетовыми, сиреневыми отсветами, отблесками вечерней зари на  притихшую землю, на рябые болота за спиной слепца и на порозовевший лед реки.

Слепой улыбнулся. Улыбались даже его усы. Улыбка  приподняла кусты бровей и разгладила морщины на лбу. Он улыбался, прислушиваясь к происходящему, а может быть слушая свои мысли. С высоко поднятой головой, чуть запрокинутой, чтобы лучше слышать, он казался веселым человеком. Вдруг писателю  почудилось, что слепой вслушивается в неслышную для других далекую песню.

Помолчав, он спросил:

— Как вас зовут, товарищ?

— Меня? — не сразу отозвался старик. — Тимофей Денисыч,

— Стало быть, правильно говорят, что человек ищет, где  получше, а рыба—где глубже? А, Тимофей Денисович?

Слепой пожевал губами и недовольно возразил:

— Я думаю, неправильная эта пословица. Несправедливая к человеку. Да и к рыбе. Из рыбы разве что один сом-живоглот, известный лентяй, всегда только на глубину устремляется. Но вся рыбка первым делом не о себе печется, а о потомстве своем. А об человеке нынче-то уж что и говорить. Человек человеку, конечно, рознь, — но если стоящий человек, он всегда о будущем думает.

— Люди всякие бывают, — вставил полковник. — Встречались мы на войне с разными.

— Война нашим людям нынче вовсе ни к чему. А хороший человек — он для жизни всегда не сановник, а садовник.

— А как хорошего отличишь от дурного?

— Доброго-то от пустого?

— Да?!.

— Добрый человек, коли заглянет на самое дно своей души, как в реку, так и увидит там не себя, а других людей, вот как я думаю. Только от таких садоводов и пошло на свете все необходимое... Вспомнить стоит ласку к людям Алексея Максимовича, а еще лучше наших вождей — самых добрых сеятелей, от которых у нас все пошло и кого русский народ крепко в сердце носит. Они для всех дали пример, как сохранить секрет молодой жизни на  тысячи лет.

Тут он вдруг вспомнил что-то:

— Да, вот дело какое! Я давно ищу, кого бы спросить —  скажите, что такое бульдозер?

— Бульдозер? — оторопел полковник.

— Ну да. Читаем, видишь, на днях с внучонком. В остальном разобрались. И про шагающий экскаватор он мне объяснил. И как на Дону рыбоподъемник устроили для рыбы, что из Азовского моря идет на нерест в верховья. Да вот, посмотрите, — он вынул из  кармана сложенную газету. — Вот тут и про бульдозер сказано. А что оно такое бульдозер — как работает, описания нет. И кого ни спрошу — рассказать не умеют...

Лишь только мелькнул крупный знакомый шрифт заголовков газеты, писатель вспомнил очерк, о котором говорил слепой. Это были с увлечением записанные впечатления одного из его  приятелей, побывавшего на строительстве канала Волга-Дон...

— Помню, о чем вы говорите. Читал. Бульдозер — это машина.

— А к чему назначена? Что делает?

— Кажется, дороги прокладывает, — не совсем уверенно  сказал полковник.

— Дороги? — еще больше оживился слепой. — Вот и у нас в селе такой слушок пошел. А с дорогами нашими по берегу  Московского моря не везде еще ладно. Хотелось бы получше знать, что может бульдозер? Одним словом, как о нем людям наглядно  рассказать? Может, как раз его-то нам и нужно? Мы бы похлопотали.

Лицо старика в доверчивом ожидании было обращено к  собеседнику.

— Я.. Я точно не знаю, — сказал писатель, досадуя на самого себя.

Краски на льду и лугах быстро менялись. Солнце, по-прежнему скрытое за облаками, должно быть, уже садилось низко к горизонту и теряло силы. Дальний перелесок слился с рыжеватым болотом, они обнялись и вместе стали тонуть в быстро сгущающихся  синеватых сумерках. Еще дальше лес расплылся в тумане, который вдруг взялся неизвестно откуда и теперь сгущался и подымался выше, сливаясь с облаками. С каждой минутой делалось темнее и холоднее. Прозрачный лед на реке быстро почернел. Казалось, что он становится все тоньше и тоньше и, наконец, попросту исчезает под напором подступившей снизу таинственно угрожающей воды. Вот он уже стал совсем невидимым. Неизвестно, что перед тобой в одном-двух шагах: тонкое стекло льда или вода?

Но стремительно приближавшаяся ночь не могла отогнать  глубокой радости, идущей от лугов, от прибрежного тальника, от  стогов сена, стоящих среди тумана на болотах, которые согревали писателя.

— Ночевать, Тимофей Денисович, в Дом рыбака придете?..

— Да ведь у вас, поди, свежих газеток с собой нету? А я уже два дня газет не слышал. Так, лучше уж мы с внуком у бакенщика, у Пашки, сегодня погостим.

— А то милости просим! Уха будет.

— На уху гостей зовите завтра.

— А что, разве еще лучше будет брать?

— Щука-то?

Слепой поднял лицо, повернулся к югу, прислушался,  повернулся к западу, улыбнулся, словно ему потрясающе ясно были слышны голоса на всех путях, по которым движется жизнь, и  ответил просто:

— Сегодня только начало. Ветерок с юга поднимается. Теплый. И месяц нынче молодой ведь?

— Молодой

— Планируйте на завтра свежую ушицу. Не прогадаете. 

Рейтинг: 0 Голосов: 0 1018 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев

Добавить комментарий